А.Селиванов

Это вам не Персидский залив!

Эта простое жизненное наблюдение было сделано нами в середине 90-х в Адлере. Мы (мы – это я и моя жена Л..) приехали в Адлер в начале мая. Комнату нашли быстро – попросили армянина-таксиста, и  он отвез нас к своим родственникам. Комната оказалась приятной наружности с телевизором, душем, прочими удобствами и широкой кроватью. Окна выходили во двор, обрамленный тенистыми деревьями по периметру и виноградной лозой, густо цепляющейся по деревянной решетке, парящей над прямоугольником дворового асфальта.

Рядом с домом оказался уютный небольшой ресторанчик, а сам дом – вот удача! – в 50 м от моря, долгой цели наших зимних мечтаний, приготовлений и утомительной поездки в купе поезда Москва-Адлер.
 
Распаковав чемоданы и схватив полотенца, мы помчались к пляжу. Пляж оказался пустым, что, в общем-то, не удивительно, - май на дворе, и народ еще не подтянулся на юга. Сверху над пляжем проходила дорожка городской набережной, которую впопыхах латали рабочие. Тарахтел какой-то рабочий агрегат, вырабатывающий сжатый воздух или электричество, что, в общем, без разницы. Нам и это не помешало обрадоваться долгожданному морю.

Смело окунувшись в еще холодную соленую воду, мы улеглись на прихваченные с собой полотенца и с удовольствием подставляли бока под южное весеннее солнце. Впереди была целая неделя пляжной жизни, и мы строили планы на вечер.  Вскоре по соседству, в метрах десяти, расположилась парочка, несколько странноватая на мой взгляд. Странность эта была во всем: она была бальзаковского возраста из разряда молодящихся блондинок в купальнике, главное достоинство которого было – претензия на моду, на разных частях тела женщины были увешаны золотые украшения, как на новогодней елке.  Ее кожа была покрыта красивым равномерным заморским загаром, а смелые в ту пору стринги подчеркивали не только линии бедер, но и аппетитные задние полушария.

Он – моложе ее лет на н-дцать, с крепкими руками, вздувшиеся вены на которых говорили о  длительных тяжелых физических нагрузках, а семейные трусы и весь скинутый рядом на гравий гардероб говорил о его принадлежности к пролетариату.

Она что-то бойко тараторила своему ухажеру, а он настойчиво ее тискал с затуманенным после спиртного взором. Мать-поилица лежала возле устроенного ложа  ополовиненной, этикетка издали не читалась, но напоминала ранее выпускавшуюся «Андроповку» - водку с характерной зеленой этикеткой.

Она всеми силами пыталась перевести разговор в русло возвышенное, утонченное, делая плавные пасы руками, изображая то  лебедя, то восточный танец, а кивком головы – не меньше чем английскую королеву. Он же что-то нечленораздельно мычал в ответ или согласливо кивал головой.

Работающий над головами какой-то агрегат вдруг чихнул и умолк. Над пляжем разрослась  тишина, сопровождаемая тихим шелестящим аккомпанементом прибоя.   Как-то неожиданно стали доноситься обрывки культурно-мычащего диалога. Судя по отдельным фразам, стало понятно, что женщина крайне недовольна местными красотами. Чуть ли не каждую фразу своего спича она завершала утвердительно-уничтожительным выводом: - Да... Это вам не Персидский залив!  

Все стало на свои места- дама, недавно побывала на берегах Арабского залива (так его называют эмиратские аборигены), насмотрелась заморских красот и теперь на всю ивановскую хулила родные черноморские пляжи. В те годы выезд за границу основной массы российского населения еще не встал на поток и не был таким обыденным делом как сейчас, в начале 21-го века.

У большинства семей тогда просто не было денег на такие поездки, хотя ворота занавеса уже были приоткрыты. Павловская реформа в один день обесценила все накопления миллионов наших граждан. Последовавшие за этим пустые прилавки магазинов, путч, борьба за власть между непримиримыми группировками и партиями, распад страны,  снова попытка путча, новые «демократические» реформы, приватизация, бандитские разборки на улицах – все это привело к тому, что простые трудящиеся, пенсионеры, военные, инженеры и прочие стали заняты единственным вопросом – выжить в этом революционном вихре перемен. О выездах за границу нищему большинству и не думалось. Только отчаянные головы, к которым потом прилипло название «челноки», занимали под жуткие проценты деньги, ехали в заморские дали, скупали все сподряд и возвращались к своему торговому месту на рынке в Лужниках или в Измайлово и успешно удовлетворяли «растущие» потребности трудящихся.

Дамочка по всей видимости была одной из «челноков» и каким ее ветром задуло на Адлерский пляж было не понятно.  Да нам это, в общем-то, было и ни к чему. Мы бы забыли об этой парочке, если б неожиданное ее продолжение вечером этого же дня.

Вечерний Адлер в сезон наплыва отдыхающих, и даже в его начале, запоминается на всю жизнь. Вдоль городской набережной расположились уютные ресторанчики и кафе, из которых прекрасный вид на море и гуляющих людей. Жестокие условия конкуренции  зарождающихся рыночных отношений быстро научили владельцев бывшего советского общепита и новых хозяев индустрии курортного питания креативным методам привлечения клиентуры. На кулинарных изысках особо никто не заморачивался   (отдыхающие приедут и уедут, а хорошего повара надо еще поискать), поэтому народ велся на музыкантов и певцов. Из каждого ресторанчика слышались хиты того времени: от «Ласкового мая» до Михаила Круга, разбавляясь при этом новыми западными песенками и нашими песнями, под которые мы совсем недавно влюблялись и танцевали, но в одночасье   перешедшими вдруг в ранг  «ретро».

Услышав нравившуюся нам мелодию песни из репертуара Валерия Леонтьева, мы  нырнули в один из таких ресторанчиков.  Найдя свободный столик, мы расположились лицом к небольшой эстраде, на которой неплохо пел молодой парень армянской наружности. Народ еще не созрел до танцев и песен на заказ, поэтому исполнитель сам выбирал, явно нравившиеся ему песни, и с удовольствием отдавался старенькому микрофону на толстом электрическом шнуре.
 
Мы заказали любимые нами сациви, долму, по салатику и бутылочку сухого красного вина. Заказ принесли быстро и мы принялись вкушать грузино-армянские изыски, приготовленные на удивление вкусно.

Публика стала выходить на небольшой пятачок перед ресторанной сценой и, в зависимости от мелодии и ритма, то кружиться в танце, то выламывать замысловатые па, что в дни нашей юности называли «лобать шейк». Теперь это диско, теперь это попса, а раньше – просто «шейк»!

Мы не удержались и вспомнили былые дни на танцплощадках, оторвались под ритмы «латино» и потанцевали, прижавшись друг к другу, под Джо Дассена, ставшего для нас когда-то «сватом».

Возвращаться к своему столику после танцев пришлось через импровизированный круг подвыпившей компании, лихо отплясывающей «семь сорок». Выбравшись на свободное пространство, мы чуть не столкнулись с грудью утренней «знакомой с пляжа», которая была изрядно  «под шафе». Платье из заморской ткани с замысловатыми рисунками и такой же замысловатой расцветкой было сильно помято, столь же помятой выглядела и прическа, в руке она держала букет садовых цветов, что растут в Адлере у многих хозяек за полисадником. Дама присела на свободное место за столиком недалеко от нас, закурила, посмотрела мутным взором на подскочившего официанта, что-то заказала и замерла, глядя в танцующую людскую толчею возле эстрадного подиума. Ее взгляд ничего не выражал – ни задумчивости, ни усталости, ни мечтательности – ничего! Как подводная лодка, которая подняла свой перископ и смотрела на бескрайнее море своим неживым глазом. Подошедший официант, поставил перед ней незамысловатый овощной салат, кофе и большой фужер красного вина. Взгляд дамы перенесся на стол, она большим глотком ополовинила принесенную посудину с горячительно-прохладительной жидкостью и стала меняться на глазах. Теперь она не сидела в застывшей статуйной позе, а стала посматривать по сторонам и делать вид одинокой скучающей дамы из высшего общества.

Мы заказали себе мороженное и кофе и смотрели на море, раскинувшееся в своей безбрежности за невысокой оградкой, обрамляющей ресторанную территорию. Мимо по пешеходному тротуару, протянувшемуся по всей прибрежной городской черте и называемом «Бродвеем», проходили люди - в основном отдыхающие, которых легко отличить от местных жителей своей походкой, одеждой и цветом кожи.
Среди гуляющих появился армейский офицер, неизвестным образом затесавшийся в толпу гуляк и праздно шатающихся. Вид его был крайне неопрятен, что меня неприятно задело. Сам я с детских суворовских лет и до сегодняшних дней привык относиться к военной форме с должным уважением.

Рубашка на офицере была помятой, с темными от пота пятнами под мышками, узкий трудно сходящийся воротник потемнел то ли от пота, то ли от  не первой свежести. Галстук, тогдашний обязательный атрибут летней военной формы, был в пятнах и разводах, как будто им пользовались в качестве салфетки. Брюки-галифе, пузырящейся мешкообразной формы, уходили в пыльные хромовые сапоги гармошкой. В руках он держал мятую фуражку с красным околышком, что выдавало в нем принадлежность к мотострелкам, хотя эта принадлежность никак не подтверждалась эмблемами химических войск на столь же пожеванных майорских погонах.

Майор зацепился встречным взглядом с дамой с Персидского залива, сидевшей   с букетом на столике и вторым фужером вина в руке. Этого хватило, чтобы командировочный вояка  завернул с Бродвея на ресторанную площадку. Он подсел к даме, о чем-то минут 10 поговорил, и по-свойски, взяв ее за руку, повел по ступенькам лестницы, спускающуюся к морю.

Мы снова потанцевали, доели свое мороженное и допили ароматный кофе, который умеют делать только в Адлере, и стали строить планы на завтрашний день. Ночная прохлада приятно растеклась по набережной, народу в ресторанчике поубавилось, да и на Бродвее все реже и реже проходили парочки. Музыканты приглушили свои колонки, перешли на медленно обволакивающие мелодии, переходящие на  гитарный шепот, стал слышен шум прибоя и звуки, доносящиеся с пляжа, куда ушла, понравившаяся с одного взгляда друг другу, парочка. Снова часто раздавалась знакомая фраза: - Это вам не Персидский залив! Потом стало доноситься характерное сопение и вздохи, переходящее в редкие вскрики и всхлипы. Тень, от высокого бордюра, отделяющего чертой Бродвей набережной от городского пляжа, накрывала густой темнотой береговую полоску гравия и песка. Поэтому пляж казался глубокой пропастью, в которую шагнули майор и любительница стран знаменитого залива.

Нам принесли счет, и мы стали расплачиваться за романтичный вечер, как из темной пропасти пляжа, идя по лестнице, показалась фигура нашей утренней знакомой. Она была еще сильнее помята, от прически не осталось и следа, подол модного заморского платья был слегка до бедра надорван. Она шла босиком и улыбалась! Ее сумочка и букет ожидали хозяйку на столике, а официант нервно оценивал возможные убытки. Счастливая дама аккуратно, словно боясь расплескать свое мимолетное счастье, присела за столик и увидела букет. Цветы уже изрядно повяли, букет стал похож своей несвежестью и помятостью на свою хозяйку. Дама, глядя на букет,  вспомнила что-то, взяла его в руки, уткнула в него свое лицо и горько-горько заплакала.

Это вам не Персидский залив! Это жизнь вокруг нас!