САЛАМАНДРА (отрывок)
повесть
I
ЮЖНЫЙ БЕРЕГ ФИНЛЯНДИИ В НАЧАЛЕ XVIII СТОЛЕТИЯ
В сей повести читатели найдут опыт рассказа, основанного большею частию
на финских поверьях. Гроту, переводчику тегнеровой "Саги о Фритиофе", с такою
пользою посвятившему труды свои Финляндии, мы обязаны нежданным и в высшей
степени любопытным открытием драгоценных подробностей о характере и преданиях
финнов, столь разительно отличающихся от преданий всех других народов (см.
"Современник" 1839--1840). О финнах нельзя судить, не проникнувши внутрь их
страны и не познакомясь с их семейным бытом. Врожденная страсть к чудесному
соединяется в них с сильным поэтическим элементом и с полудикою привязанностью к
своей земле. Вообще финны добры, терпеливы, покорны властям, привязаны к своим
обязанностям, но недоверчивы и столько хитры, что, увидев незнакомца, до случая
умеют притворяться, будто его не понимают; однажды раздраженные, они не знают
пределов своей мстительности. Они живут не в селениях, но уединенно в хижинах,
разбросанных между гранитных скал; редко сообщаются не только с другими людьми,
но и между собою; оттого известия о всем происходящем в мире до них доходят в
виде искаженных слухов; в каждой хижине этот слух дополняется каким-либо
чудесным рассказом (ибо финны большие рассказчики), и так мало-помалу
происшествие, вчера случившееся, у них обращается в баснословное предание:
явление любопытное, объясняющее до некоторой степени, каким образом образовались
древние мифы. Вообще финнов можно назвать народом древности, перенесенным в нашу
эпоху. Ленрот, отличный финский поэт, бродя по всем краям своей отчизны, собрал
народные песни, никем до того не записанные; пересматривая их, он заметил между
ними некоторую связь; при дальнейшем исследовании Ленрот открыл, что эти
народные песни суть части целой стройной поэмы, и тем доставил новое
доказательство для последователей Вольфовых мнений о происхождении "Илиады".
Предания о происшествиях времен Петра и Карла XII еще живы в памяти финнов, но
превратились в баснословное предание. Жизнь, близкая к природе, научила их знать
свойства трав и кореньев; им известны даже таинства животного магнетизма; все
это играет у них роль колдовства: послушайте рассказы о нем русских крестьян,
поселившихся в Финляндии. Из письма финского крестьянина к императору Александру
(Грот -- в "Современнике") можно видеть, как охотно финны любят рассуждать обо
всем, о чем только узнают, и с какой точки зрения смотрят они на предметы.
Вообще быт, предания, поверья сего народа в высшей степени заслуживают внимания
и суть неоцененное сокровище для литературных произведений. (Примеч. В. Ф.
Одоевского.)
Посв. графине Эмилии К-е Мусиной-Пушкиной
"Гина, прибрось еще дров в печку. Даром что лето, а тепла еще нет, или уж я
от старости тепла не чую". Гина встала, бросила в очаг несколько сосновых
поленьев; сильно запылала смолистая кора и обдала всю хижину живым, веселым
светом; старушка вздохнула.
-- Вот, -- сказала она, -- когда был у нас
Павали, не носила я дров; а теперь уж и дрова на исходе, кто-то их нам перетащит
в избу?
И старушка пригорюнилась.
-- Ничего, еще придет, натаскает дров
и лучины наколет к рождеству, -- произнес старик нетвердым голосом, как бы сам
не доверяя словам своим.
И она замолкла. Между тем из-за кучи хвороста вышел
мальчик лет 12-ти, приемыш бедного финна, и весело тащил за собою маленькую
Эльсу, внучку стариков. Но Эльса не хотела идти к печке и вырывалась у него из
рук; Якко дразнил ее и громко смеялся, но увидя печальный вид старика,
примолкнул и спокойно уселся на полу против огня.
Избушка, в которой
происходила эта небольшая сцена, была построена на самом берегу Вуоксы. Теперь
берега Вуоксы выглажены, разряжены, по скалам тянется ровная дорожка с перилами;
беседки в безвкусном английском роде, хорошо выбеленные, ожидают праздных
путешественников; но и теперь, как прежде, ужас находит на человека, когда он
осмеливается заглянуть в страшную клокочущую бездну. Река Вуокса тиха и спокойна
в своем течении; но беспрестанно скалы то ложатся поперек ее, то сжимают ее
узкими берегами, и река кипит, бурлит, рвется к родному морю, ползет на утесы,
бросает в воздух глыбами белой пены, подмывает огромные сосны; сосны падают в
пучину, чрез минуту за версту от порога Вуокса прибивает к берегу дребезги
огромного дерева -- и снова течет тихо и спокойно. Она похожа на доброго
человека, которого судьба раздражает на каждом шагу жизни: гневно и сильно
борется он с судьбою, но после борьбы все затихает в душе его, и снова светится
в ней ясное солнце.
За 130 лет на Иматре не было ни дорожек, ни беседок;
праздные петербургские пришельцы не обращали себе в забаву грозной силы природы;
она была во всем своем девственном величии; но и тогда, как теперь, между
порогов скользила ладья рыболова; отважный, он вверялся родной реке и спокойно
закидывал сети между клокочущими безднами. На берегу к двум утесам была
прислонена финская избушка; между каменьями, подернутыми желтым мохом,
пробирались корни деревьев, а ветви их сплетались над кровлею, усаженною зеленым
дерном; избушка была темна; четвероугольная печь с вечно пылающими дровами,
несколько обрубков сосен, куча хвороста, служившая постелью, на стене кантела,
народный финский инструмент, похожий на лежачую арфу с волосяными струнами, --
вот все, чем украшалось бедное жилище рыболова.
Ветер свистал в волоковое
окно, некрепко припертое, иногда пробегал по струнам кантелы, и струны печально,
нестройно звучали; когда утихал ветер, тогда слышался гул порогов; тряслись
стены старой избушки, дверь, скрипя, поворачивалась на вереях; искры сыпались из
печи, дым облаком выносило из устья; по временам сильный порывистый дождь
прорывался сквозь кровлю и брызгами обдавал жителей, но они, казалось, привыкли
ко всему этому и не обращали ни на что внимания.
Так протекло довольно
долгое время в совершенном молчании; лишь изредка Якко поворачивал глаза к
старику, как будто хотел о чем-то спросить его, но боялся, или беззаботно бросал
свежие ветки сосны в огонь и с детским любопытством смотрел, как мало-помалу в
золотистых искрах истлевали зеленые смолистые иглы. Наконец Гина встала, достала
с шеста несколько кружков древесной коры, подбеленных мукою, сняла с печки
деревянную чашу с кислым молоком, и вся семья принялась за скудный ужин. Одна
Эльса, получив свою долю, ушла снова за хворост.
В эту минуту Якко, поглядев
пристально на старика, сказал: "Давно я хотел спросить тебя, дедушка, куда ушел
наш Павали?"
-- Куда, -- отвечал старик, -- разве ты не видел, как его
солдаты увели?
-- Да куда ж они его увели?
-- Куда? на войну с
вейнелейсами {Так финны в старину называли русских. (Примеч. В. Ф.
Одоевского.)}.
-- А что такое война, дедушка?
-- А вот видишь, Якко, с
одной стороны приходят рутцы {Старинное название шведов в Финляндии. (Примеч. В.
Ф. Одоевского.)}, а с другой вейнелейсы, и спорят о том, кому достанется наша
земля.
-- Да нам-то что до этого за дело? -- заметила Гина. -- Пусть бы
дрались между собою, а нас бы не обижали; ну, зачем они увели нашего Павали? На
что он им?
-- Да вишь, им нужны проводники дорогу показывать.
-- Дорогу
показывать? -- сказала Гина. -- Да что нам до этого? Как нам жить без Павали? И
дров наносить некому, и коры некому намолоть.
-- А вот придет, -- повторил
старик неверным голосом. Якко обратил снова к старику свои быстрые, вопрошающие
глаза.
-- Помнишь, дедушка, об рождестве, ты, подыгрывая на кантеле,
распевал нам об нашей земле и о том, как о ней спорят калевы с пахиолами; это
они-то и есть, что теперь спорят? Я тогда не понял всего; расскажи-ка еще,
дедушка.
-- Нет! То было в старину, а то теперь, -- отвечал старик
вздохнувши.
-- Да на что им наша земля? -- сказала Гина. -- Разве нет у них
своей?
Старик не отвечал, печально наклонил голову, седые локоны нависли на
его бледные морщины, он сложил руки на коленях и, качая головою, стал говорить,
как будто самому себе:
